Она разумно сообразила, что это кое-что говорит о йот-йот-180. Наркотик относился к средствам, возбуждающим зрительный бугор, таламус. Поэтому сейчас, в отсутствие наркотика, Кэти испытывала недостаток таламической энергии. Изменения, которые отмечали органы чувств как во внешнем мире, так и в теле, на самом деле были лишь мелкими метаболическими изменениями в ее мозгу. Но…
Это знание ничем не могло ей помочь, ибо перемены в ней самой и в ее мире не являлись иллюзиями. Это были реальные ощущения, передававшиеся через обычные каналы и навязываемые ее сознанию помимо воли. Этих стимулов невозможно было избежать. А трансформация мира продолжалась, ей не было видно конца.
«Чем все это кончится? — в панике думала Кэти. — Насколько хуже мне может стать? Наверняка ненамного».
Даже самые мелкие вещицы вокруг казались ей теперь полностью недоступными. Она сидела не шевелясь, не в силах двинуться с места, в окружении невероятно тяжелых предметов, давление которых становилось все сильнее.
Обстановка кабинета навалилась на Кэти всей своей массой. При этом на другом уровне она все больше отдалялась от нее неким странным образом, внушающим страх. Женщина поняла, что предметы утрачивают живую сущность, свою, скажем так, активность. Души, пребывавшие в вещах, покидали их по мере того, как Кэти теряла способность адекватно воспринимать окружающее. Предметы становились все более незнакомыми, холодными, далекими и враждебными. В пустоте, оставшейся после того, как прервались все их связи с Кэти, они перешли в состояние первобытной свободы от обуздывающих их сил, которыми обычно пользовался человеческий разум, обретали острые грани, которые могли резать, ранить, причинять смертельную боль. Она не смела шевельнуться. В каждом предмете таилась потенциальная смерть. Даже бронзовая пепельница ручной работы, стоявшая на столе, приобрела неправильную форму, выпустила торчащие острия, способные разодрать ее тело, будь она настолько глупа, чтобы к ним приблизиться.
Звякнул интерком, послышался голос Люсиль Шарп, секретарши Вирджила:
— Миссис Свитсент, мистер Эккерман просит вас зайти к нему в кабинет. Он советует захватить с собой новую пластинку с «Für Mich Bist Du Schön», которую вы сегодня купили. Она его очень интересует.
— Хорошо, — ответила Кэти, и это усилие едва ее не убило.
Она перестала дышать, чувствуя, как постепенно замирают в ней основные физиологические процессы. Однако ей внезапно каким-то образом удалось вздохнуть. Женщина наполнила легкие воздухом и шумно выдохнула. Пока что это удавалось, но становилось все хуже. Что будет дальше?
Она с трудом поднялась на ноги и подумала: «Значит, вот так чувствуют себя люди, зависимые от йот-йот-сто восемьдесят».
Ей удалось взять пластинку. Когда она несла ее по кабинету к двери, темные края врезались в ладони, словно острия ножей. Кэти вздрогнула, ощутив враждебность пластинки по отношению к ней, не выраженное, но явное желание причинить боль.
Пластинка выпала из рук.
Она лежала на густом ковре, похоже, целая и невредимая. Как теперь еще раз поднять эту вещицу, вырвать из ворса, окружающего ее? Ведь пластинка больше не была отдельным предметом. Она слилась с ковром, полом, стенами, всем помещением. Обстановка кабинета теперь составляла одну неразделимую непрерывную массу. Никто не мог бы пройти через это заполненное пространство. Все места были полностью заняты. Ничто не могло измениться, ибо застыло навечно.
«Господи, — подумала Кэти, глядя на пластинку, лежащую у ее ног. — Я не могу пошевелиться, так и буду здесь торчать. Меня найдут и поймут: случилось нечто ужасное. Каталепсия!»
Она все еще стояла на том же месте, когда открылась дверь и в кабинет быстро вошел Джонас Эккерман с радостной улыбкой на гладком юношеском лице. Он шагнул к Кэти, заметил пластинку, без всякого труда нагнулся, поднял ее и мягко вложил в протянутые руки женщины.
— Джонас, — медленно и хрипло проговорила Кэти. — Мне… нужна помощь врача. Я плохо себя чувствую.
— Что случилось? — с тревогой посмотрел на нее Джонас.
Кэти казалось, будто его лицо корчилось и извивалось, словно змеиное гнездо. Она ощутила, как эмоции этого человека давили на нее с отвратительной, ужасающей силой.
— Господи, — простонал Джонас. — Ну и выбрала же ты время — Эрика нет. Он в Шайенне, а замену ему мы еще не нашли. Но я могу отвезти тебя в правительственную клинику Тихуаны. Что с тобой? — Он ущипнул ее за руку. — Похоже, у тебя депрессия из-за того, что Эрик уехал.
— Отведи меня наверх, — с трудом пробормотала она. — К Вирджилу.
— Да ты и впрямь ужасно выглядишь, — заметил Джонас. — Да, с удовольствием провожу тебя к старику. Может, он знает, что делать. — Эккерман подвел ее к двери. — Однако все же возьму эту пластинку, а то ты, похоже, снова готова ее уронить.
До кабинета Вирджила можно было дойти за две минуты, но у нее это заняло куда больше времени. Когда Кэти наконец предстала перед боссом, она была измучена, тяжело дышала и не могла произнести ни слова. Ей просто не хватало сил.
Тот посмотрел на нее сперва с любопытством, затем с тревогой.
— Кэти, — сказал он высоким голосом. — Лучше иди сегодня домой, приготовь стопку женских журналов и чего-нибудь выпить, ложись в постель…
— Оставьте меня в покое, — услышала она собственный голос и добавила в отчаянии: — Господи! Мистер Эккерман, не бросайте меня!
— Что ж, решай, — ответил Вирджил, внимательно разглядывая ее. — Вижу, что отъезд Эрика в Шайенн…
— Нет, со мной ничего не случилось, — прервала она его, как будто почувствовав себя немного лучше. Кэти казалось, что она набралась от шефа сил, возможно потому, что они у него действительно нашлись. — У меня тут неплохое дополнение к Ваш-тридцать пять. — Она повернулась к Джонасу и протянула руку к пластинке. — Одна из самых популярных мелодий того времени. Почти как «Кружится музыка».
Женщина взяла пластинку и положила ее на большой стол шефа.
«Я не умру, — подумала она. — Все пройдет, и я снова буду здорова».
— Расскажу вам, какие у меня еще планы, мистер Эккерман. — Она села в кресло перед столом, желая сэкономить оставшиеся силы. — Я собираюсь достать личную запись, сделанную кем-то давным-давно, программу Александра Вулкотта «Городской глашатай». Так что во время очередного пребывания в Ваш-тридцать пять мы сможем послушать настоящий голос Александра Вулкотта, а не его имитацию, как было до сих пор.
— «Городской глашатай», — с детской радостью воскликнул Вирджил Эккерман. — Моя любимая программа!
— У меня есть основания полагать, что я сумею ее раздобыть, — продолжала Кэти. — Конечно, пока я не заплачу, могут появиться какие-либо препятствия. Чтобы решить последние формальности, я должна лететь в Бостон. Запись находится там. Ее владелица — довольно вредная старуха по имени Эдит Б. Скраггс. Эта дама сообщила мне в письме, что запись сделана на «Фонокорде» фирмы «Паккард-Белл».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
